Эликсир Купрума Эса (Художник Е. Медведев) - Страница 48


К оглавлению

48

— Ты что, их знаешь?

Зоя чуть пожала плечами.

— Ну… как и ты.

Родя взял у нее одну из сумок:

— Давай помогу нести. Ты где живешь?

— А я уже почти пришла. Вон мой дом!

До самого Зонного дома Родя молчал, а Зоя краешком глаза следила, как он то и дело поглядывает на нее, и ей очень хотелось поведать ему, именно ему, Родиону Маршеву, о том, какая удивительная сила заключается в ней, какая власть над людьми ей дана. Но Зоя понимала, что этого делать нельзя.

Они свернули во двор и пошли вдоль длинного двенадцатиэтажного корпуса к предпоследнему подъезду.

— Ну почему они так быстро послушались тебя? — сказал наконец Родя. — Ничего не понимаю!

— Ты многого не понимаешь, Маршев, — загадочно и грустно сказала Зоя, — ты еще очень-очень многого не понимаешь. — Тут ей захотелось показаться Роде еще более значительной, и она проговорила уже другим тоном, деловым: — Не знаю… Может, мне сказать папе, чтобы он прислал завтра во дворец какой-нибудь станок получше? Может, мы тогда этого Якова Дмитриевича уломаем?

— Думаешь, папа так сразу тебя и послушается?

Зоя пожала плечами.

— Вообще… он считается с моим мнением. Ну, спасибо! Пока!

И, забрав у Роди сумку, она ушла.

После этого Родя несколько минут шел очень медленно. Что же это получается? Вчера Ладошина сказала, что попробует уговорить Леву Губкина поместить статью, и вот статья сегодня в газете. Вчера Зоя сказала ему и Вене, чтобы они не устраивали никаких засад во дворце, и теперь им обоим не хочется устраивать засаду… И, наконец, только сейчас… Зойка крикнула двум мальчишкам, с которыми едва знакома, чтобы они отпустили Родины уши, и они тут же отпустили; она приказала мальчишкам идти домой, и они тут же пошли, и ясно было, что каждый идет не куда-нибудь, а именно к себе домой. Так что же все-таки получается? А вдруг у этой самой Зойки есть способности гипнотизировать людей?! Способность, о которой она сама не подозревает!

Тут Родя остановился и замотал головой. Нет! Такого но бывает, такого не может быть! Ну, а фактики-то налицо! Родя снова двинулся вперед и снова стал перебирать эти «фактики»: Лева Трубкин и статья, разговор о засаде, ну, а главное — поведение Борьки и Семки… И снова тот же вывод: Зойка обладает даром внушения! И снова Родя остановился, и снова замотал головой. Нет! Но может такого быть!

Вечером, когда пришел Веня, Родю так и подмывало рассказать ему о своих предположениях, но он не рискнул это сделать. Родя знал, что уравновешенный, практичный Венька просто обзовет его фантазером, тем дело и кончится.

А позднее, когда Родя уже лежал в постели, ему вспомнилась такая подробность: подойдя к нему, Борька Трубкин почему-то назвал его «писателем». Выходит, что ему драли уши за его статью! Но почему же Борька так невзлюбил его за эту статью, которая его, Борьки, совсем не касается? Нет, тут что-то не так! Ну, а если предположить, что Борька действовал по наущению своего старшего братца? Тогда все сходится! Но тогда получается, что Левка Трубкин против воли поместил статью и теперь злится за это на Родю. А почему он поместил против воли? На это ответ был один: так ему приказала Зойка!

Додумавшись до этого, Родя покрылся испариной и помахал над собой одеялом, чтобы немного остыть. После этого он повернулся со спины на бок и постарался заснуть, и тут ему вспомнилось название телепередачи, которую вел профессор Капица: «Очевидное — невероятное». Десятки раз Родя смотрел эту передачу, но никогда не задумывался, почему она так называется. И вот теперь задумался. Он пришел к выводу, что такое название очень подходит ко всей этой истории с Зойкой: «очевидное» — это факты, которые он наблюдает своими глазами, но факты эти невероятные, такие, в которые трудно поверить.

Родя закрыл глаза, а в мозгу его всплывали то Семка с Борькой, то Зоя, то Веня, то Трубкин… И в том же мозгу, словно невидимый маятник, все время качались слова: «Очевидное — невероятное, очевидное — невероятное, очевидное — невероятное…»

Так Родя и уснул.

Глава двадцать первая

Зое пора было укладываться спать, но мама ее ушла ненадолго к соседям, бабушка лежала больная, а Зоин папа, Митрофан Петрович, любил в свободную минуту поболтать с дочкой.

Они сидели в кухне. Митрофан Петрович курил, расспрашивал Зою о школьных делах, а Зоя отвечала вяло и как-то очень уж внимательно смотрела на отца.

Митрофан Петрович был высок и широкоплеч, у него было мужественное лицо с высоким лбом, и этот лоб делала еще выше начинающаяся лысина. И Зоя думала о том, что вот сейчас этот крупный мужественный человек, которому на заводе подчиняется так много людей, вынужден будет подчиниться ее, Зонному, приказанию. И от этой мысли Зое стало как-то неловко, ей стало немножко жалко отца, и она все медлила заводить разговор о станке.

Митрофан Петрович погасил окурок в пепельнице и вдруг поднялся.

— Слушай, дочура, давай устроим маме сюрприз: она придет, а вся посуда перемыта. А то ведь, понимаешь, бабушка больна, и маме приходится везде поспевать: и за бабушкой ухаживать, и обед готовить…

Он надел поверх тренировочного костюма мамин пестренький фартук, а Зоя взяла кухонное полотенце. Она долго придумывала, с чего бы начать разговор, и наконец спросила:

— Папа, ведь твой завод, кажется, шефствует над Дворцом пионеров?

— Ну, мы взяли в свое время шефство. А что?

— Пап!.. А в чем заключается ваше шефство?

— Да ведь как тебе сказать… Я ведь лично не занимаюсь. Этим местком, должно быть, занимается… а скорей всего, комсомольская организация…

48